- Максим Александрович, почему произошел такой резкий поворот : от Фиделя к лирической прозе?

- Моя биография Кастро в серии «ЖЗЛ», как справедливо, выразился один из критиков — это «книга-комплимент», дань уважения великому человеку, автор которой тем не менее неизбежно остается в тени героя, оставаясь его летописцем и биографом. Как бы хорошо или плохо свою работу он не делал. Между тем в моем письменном столе с начала 1990-х, времени учебы в Ростовском-на-Дону госуниверситете, находились десятки и десятки страниц рукописей. В этих произведениях или набросках я в той или иной литературной форме, будь то драма или короткий рассказ, пытался осмыслить то, что же все-таки произошло в жестокие и переломные 1990-е, сломавшие немало судеб, со мной, с моими друзьями, с моим поколением, родившимся на стыке 1970-х годов. Трагедия любого писателя состоит в его нереализованности, в том, что в силу ряда причин, из-за издательской коньюнктуры и прочего, его произведения и мысли так и не доходят до читателя, хотя ему есть о чем сказать миру и городу. Книга о Фиделе дала мне имя, своего рода пропуск в сложный издательский мир, а руководство «Российской газеты», где я работаю, предоставило бренд и все возможности для того, чтобы я наконец-то смог издать те произведения, что написал или замыслил в 1990-е годы.

- Вы пишете с позиций человека, родившегося в начале 1970-х годов. Чем же это поколение отличается от других?

- Я пишу о тех, кому сейчас от 30-40 лет, шутливо выражаясь, о последних из молодых, кто умел завязывать пионерский галстук и пил газировку за три копейки. Если серьезно, мы пришли в университеты и вузы в конце 1980-х, в самое светлое время перестройки, когда деньги еще не затмили общественное сознание, когда многие не ринулись, как говорят, рубить бабки, а запоем читали все новые и новые книги, наслаждаясь духовной свободой, когда наши преподаватели сдвигали время зачетов и вместе с нами слушали по радиоприемнику трансляции со съездов народных депутатов. Нам показали мечту, открыли ворота — огромный массив знаний, а в результате буквально через несколько лет заставили выживать кто-как может, часто идя по головам тех, с кем еще недавно делил хлеб и соль. Главными героями времени сделались не романтики и честные люди, а барыги и принцы на 600-х «мерседесах». В конце 1980-х-начале 1990-х нас, двадцатилетних, я в данном случае говорю с позиций своего возраста, заставили поверить в идеалы, а, образно говоря, окунули в болото, из которого выбрались не все. Мотив душевности и гуманизма был вытеснен в общественном сознании мотивом прибыли.

- Надо полагать, Ваша книга о том времени и его осмыслении? Каковы главные темы в творчестве, которые интересуют Вас?

- Можно приводить массу примеров, как это страшное время проехалось по судьбам, причем людей светлых. Вот вам пример. Мой друг, сверстник читал девушкам Гумилева в троллейбусе, да так, что ему аплодировал весь троллебус. Через несколько лет я увидел перед собой прожженного циника, которого интересовало только то, где урвать лишние тысячи долларов и который считал поэзию ерундой. С другой стороны, знаю массу примеров того, как люди не ломались и не превращали «делание доллара» в главный смысл своей жизни. Естественно, все происходившее в ту пору не могло не вызвать боль, у меня как человека пишущего, влюбленного в литературу, получившее блестящие уроки словесности в университете и считающего писательство своим призванием. Кто-то сказал, что в литературе всего шесть тем, если брать глобальные вопросы. Меня всегда интересовали две. Любовь — как противостояние смерти. И сложные отношения мужчин и женщин в переломное время. Эти темы проходят через две драмы и несколько рассказов в сборнике «Племя одиночества». Первая драма - «Маска любви и лицо смерти» - это скорее кинематографичная вещь с детективным сюжетом. Хотя главное в ней — это рассказ о 20-летнем романтике, чья первая и проникновенная любовь оказывается несчастной и крайне трагической из-за женщины, которой он открылся и которая его беспощадно предала. Герою второй драмы — уже 30 лет. Он успешен, красив, пользуется популярностью у женщин города, где живет, но никак не может найти свою вторую половину. И совершенно случайно встречает свою сокурсницу, спустя годы, которая испила свою чашу страданий и, образно говоря, говорит о мире теми же словами, что хотел бы сказать он. Это более оптимистичная драма, в ней много шуток из нашей жизни. Наконец, сборник рассказов «Имена», в которых меня больше всего волновала насыщенность фразы и сюжета.

- Почему вы определяете два первых произведения как драмы, а не как, например, пьесы?

- Действительно, я специально определяю эти произведения в книге как драмы. Драматична, даже надрывна та ситуация личностных отношений, в которых оказываются герои. В этих драмах я предоставил героям больше места и времени для диалогов между собой. Диалогов жестких и ироничных, смешных и трагичных. Думая о жанре драмы, сознательно акцентировал внимание на диалогах, которые подкрепляются значительно более широкими и объемными авторскими ремарками, чем, например, в классических пьесах. Что касается рассказов, то в них меня больше интересует короткое предложение как способ выражения мысли. Образно говоря, мне больше интересен короткий словесный выстрел, чем паутины фраз и нудное бытописательство. В целом я пишу о том, как время прошло по судьбам моих сверстников, преломилось в их душах, оставив неизгладимые раны, говорю о том, как душевные терзания повлияли и изменили их речь, их общение с окружающими, их поведение с близкими людьми. Это время сильно повлияло на их диалоги, сделав их короткими, жесткими, импульсивными.

- Любой пишущий человек формируется под влиянием предшественников или современников. Кто ваши любимые авторы?

- Меня интересуют писатели и поэты, чье творчество можно выразить одним словом — надрыв. Это и Лермонтов, Достоевский с их трагизмом. Это и Бодлер с его «Цветами зла». Это Есенин, Высоцкий, Башлачев, разорвавшие свою жизнь и судьбу, как простыню. Шолохов мне дорог вдвойне, я впитал каждой клеточкой и не могу забыть, живя в Москве, аромат донской степи. Набоков, Довлатов — круг любимых авторов разнообразен. Не могу не сказать и о Маркесе с его незабывамым Макондо, и конечно же о Ремарке, с его удивительным обаянием и умением, смеясь сквозь слезы, пройдя через боль и страдания, улыбаться миру, оставаться человеком, так ценить и любить женщин, несмотря на все разочарования. Но отдельно хочу сказать о практически неизвестном в России латиноамериканском писателе Антонио Поркья с его «Голосами». Это, условно говоря, полный антипод Льву Толстому с его «морями разливанными» прозы. Поркья писал короткие афоризмы, фрагменты-предложения. Вот, например : «Я уже давно ни о чем не молю небо, а руки все еще подняты», «Мои мертвые маются жизнью во мне», «Слепой несет на своих плечах Солнце». Это завораживающая сила, магия слова и образа, где за каждой из строк-фрагментов — целые судьбы, целые романы, свои «Война и мир». Поркья, которого я впервые прочел в 20 лет, случайно обнаружив книгу в Ленинской библиотеке, оказал на меня сильное влияние, научив тому, что лучше писать в сто раз короче, но выстраданнее, из всей пестроты мыслей и ощущений вычленять самое главное. Потому в моих рассказах, как я пишу в книге латиноамериканская рубленность фразы «находит» приют у русской горечи. Не случайно, что первое рабочее название книги было : «Где все выдавлено сердцем».

- Насколько комфортно в сегодняшнем времени для человека, пишущего серьезную прозу. Ведь лихие 1990-е, надеемся, канули безвозвратно?

- Сегодняшнее время вообще некомфортно для спокойного осмысления действительности и мыслей о своем «я» в мире. Сегодня мы вынуждены оценивать и постигать мир своими глазами, а не, образно говоря, впитывать его сердцем. Я говорю в данный момент о том, насколько мы зависимы от зрительного восприятия мира. Вся наша сегодняшняя жизнь, в прямом и переносном смысле пропитана электроникой. В большей степени я говорю о жизни человека из мегаполиса. От телевидения по утрам, чтобы не пропустить новости до интернета, которым закачивается день. От бесконечного излучения, которое несут мобильники до двух-трех часов езды в электропоездах под землей. В таких условиях, когда бомбардировке суетой и излучением подвергается мозг, все труднее думать о душевности и осмыслить свое место во времени и бытие. Вот вам одно сравнение. Образно говоря, мое время стартовало на мопеде, а разогналось на джипе. Такой поспешной, «рычащей» и суетливой стала жизнь. Поколение моих талантливых сверстников уходит от литературного выражения себя, в лучшем случае погружаясь в искусство, в худшем — в быт и суету. Как-то мне задали вопрос — а может ли сейчас родиться новый Достоевский — по уровню мастерства, по степени осмысления жизни? Отвечаю, вряд ли. Вряд ли кто захочет работать в стол, тем более зная, что серьезная литература не принесет денег, а ты, особенно в условиях крупного города, должен с утра до ночи думать о том, как обеспечить себя и семью. Но если такой писатель появится, сумевший отрешиться от суеты и мыслей о хлебе насущном, перед ним надо поклониться.

- Довелось слышать, что многие сейчас не пишут из-за нежелания быть неизданными...

- Где то я прочитал цитату о том, что сегодня «офисный планктон нуждается в гламурном выкрутасе». Дожились. В самой читающей стране мира тиражом в сто тысяч печатаются советы бывалых светских львиц — пособие для провинциальных девушек о том, как охмурить богатого принца. Иными словами, работая локтями, надурить ближнего своего в погоне за эфемерным счастьем. Недавно мы беседовали с гендиректором издательства «Молодая гвардия» Валентином Юркиным. Он сказал мне одну фразу : «Понимаешь, сегодня издание серьезной литературы напоминает мне Аральское море. Все знают о том, что оно существует, но все в курсе и того, что оно усыхает». Сегодня оптимальный тираж для книги, которая заставляет переживать умом и думать, составляет три тысячи экземпляров.

- Где можно приобрести Вашу книгу?

- Книга ограниченным тиражом поступила в книжные магазины Москвы. Насколько я знаю и «Племя одиночества», и книгу о Фиделе Кастро до сих пор можно приобрести в фирменном магазине «Молодой гвардии» «Книжная слобода» на «Новослободской». Можно также связываться напрямую со мной по адресу : maksimov@rg.ru.

- У вашей книги, насколько я знаю, есть слоган?

- Да, квинтэссенцией «Племени одиночества» служит фраза «В раненом сердце остается место для любви». Для того, чтобы понять ее смысл, приведу фразы из заключительных сцен второй драмы «Истинная романтика». Герой говорит героине о том, что ему «так грустно и больно», что и его «будущее прошло». А героиня, хлебнувшая достаточно горя, отвечает ему предельно просто : «Сила человека как раз состоит в том, чтобы преодолеть ту боль, которую тебе наносят раны жизни. Не озлобиться, не ополчиться, не уйти в себя, не впасть в хандру». От себя добавлю, сила человека состоит в том, чтобы снова надеяться на большую и светлую любовь, и оставить, несмотря на все разочарования, которые любовь иногда приносит, место в своем сердце для этой светлой любви.

Отрывки из книги «Племя одиночества»

«В усталости неба»

Сколько лет я искал встречи с тобой, жил тобой. Но сколько лет я прикрывался газеткой, едва увидев тебя.

Говорят, что трагедия любви состоит в том, что один любит больше, чем другой. Трагедия любви ещё сильнее, когда влюбляешься в тех, кто сильно любит тех, кто не любит их.

Я скользну по твоим глазам. И всё перевернется внутри! Ты не играешь. Не притворяешься. Ты печальна и задумчива, глядя в мои глаза. Душа моя теплеет. ТЫ ВИДИШЬ МЕНЯ! Не только тело, стоящее перед тобой. То, каков я на самом деле.

Я знал тех, которые любили только лишь потому, что нужно было перед кем-то кривляться.

Наконец-то мы поженились. Я пять лет живу в твоём городе, но знаю тебя лишь несколько месяцев. Целых четыре с лишним года мы жили в одном городе, ходили по одним и тем же улицам, но не были знакомы друг с другом. За это время тебя успели трижды полюбить и трижды, избив, бросить. Превратить тебя, жизнерадостную, светлую, волшебную, в унылую и печальную, надругавшись над тобой. Боже! И я всё время был в этом городе!

Еще один свернул с этой нелегкой тропы. В последнее время он часто говорил: «Зачем творить, если неизданное сгорит в пасти пожарища или будет украдено подонком. Нервы дороже».

Прекрасны те, кто неподвижно целуется, прикрывшись букетом роз.

При сочетании РУССКИЙ ПОЭТ внутри меня вертится одна фраза: «Какой тут к чёрту пенсионный возраст».

У смерти нет доверенных лиц. Она лишь меняет маски и позы.

Как часто мы страдаем бессонницей, ворочаемся в постели из-за того, что стесняемся признаться в любви тем, кто страдает бессонницей, ворочается на койках, любя нас и стесняясь признаться нам в этой любви.

Ты так страдала и так мучилась, что слёзы оставили твои глаза. Их горечь спустилась к губам. Я целовал тебя. И слёзы, горчайшие слёзы сочились из губ твоих. Я был рядом с тобой и ничем не мог помочь... С каждым днём ты страдала ещё больше. И горечь покинула губы. Но не покинула тебя. Убежала. Дальше. Глубже. Дальше в тебя.

Инна в дожде (рассказ)

Я, ты и дождь... А ведь я и правда входил в твой дом под нежное постукивание по твоим окнам, шёпот по стеклу этих чистых небесных капелек.

Я приучил тебя к тому, что искал встречи с тобой, только когда в нашем засушливом городе журчала долгожданная трель потоков с неба. И под стройную серенаду струящихся лиловых напевов просыпались люди, уставшие от солнечного гипноза. А внутри их оживали дремлющие ледники слез.

Сегодня, когда дождь выскочил из зарослей облаков над нашим городом всего лишь второй раз в году, я вспомнил, что не видел тебя уже целых два месяца. Второй раз в году я разрезал спутавшуюся паутину телефонных проводов и начал сочинять твой номер.

Начинается твой день... Дождавшаяся дождинок, радостная оттого, что разлука миновала, ты принимаешься юлить, извиняться, затем хлюпать носиком, заливисто смеяться, ласкать проворным язычком мелкое решето телефонной трубки. Наконец, ты успокаиваешься и лихо приветствуешь меня. Ты назначаешь мне встречу. Но не в твоём доме.

Через час мы встретимся в укромном уголочке старого парка, листва на окраине которого не по-детски опалена искрящимся жалом оголенных трамвайных проводов. Осмелевшая, заводящаяся с каждым новым движением, по слогам, кошечка, тигра, ты начнешь повторять мне те слова, которые шепчешь всего лишь несколько раз в году, с придыханием, с нежностью и горечью. Когда ты даешь вырваться наружу своему внутреннему голосу. Когда идёт дождь и твои слова наконец-то становятся звонкими каплями:

«Я люблю, когда на клавишах моих щёк соприкасаются кончики твоих пальчиков и ласки прохладных капелек... Я так и не пойму, почему каждая новая небесная слеза, шаловливая, словно шаркающий пудель, спускаясь на шёлк моих волос, заставляет меня таять и понимать, что мягкость, ласка, сказка -это ничто по сравнению с теплом твоего обаяния под этим дождём?! Отчего, когда уже не печёт солнце, когда земляной бархат становится таким влажным и мокрым, что плетёт паутину вязких сетей прямо у наших стоп, я люблю прислонить твои щёки к своим плечам и, лаская тёплым бризом своего дыхания твоё темечко, слушать светлые побасёнки пушистого мальчика о нашем прошлом, настоящем, будущем — о том, чего нет?!»

А я, колючий, когда-то смертельно обжёгшийся теплом елейных слов, я, как обычно, продолжу играть в молчанку. Ты заговариваешь мне зубы, потому что хочешь быть со мной до сигнала к нашей окончательной разлуке, которую оформляет смерть. Но ты стесняешься признаться в том, что нас ждёт смерть не в разлуке. Мне станет так больно оттого, что мы, любящие, всегда удаляемся, уходим друг от друга, и я почувствую, будто внутри меня разрывается не одно, а, судя по резкости спазмов, целых два ноющих сердца.

Я не скажу правду, в которую ты не захочешь поверить. Мне не быть с тобой, когда светит солнце. Ибо сияние его лучей есть размеренная и обыденная реалия жизни нашего родившегося под зноем города, а я знаю, что нам никогда не топтаться в пределах одной семьи, тем более так... тихо, ладно и мирно. Хотя я знаю, что мир позавидовал бы тому, какая девушка просит меня забрать её с собой.

Я лишь тихо прошепчу, ни к селу ни к городу, нарочно пытаясь оттолкнуть тебя своей витиеватой ухмылкой и стальным цинизмом этих вечных слов: «Не дождёшься...»

Падкий до гордых и мягкий с теми, кого нужно нещадно бросать, я играю на клавишах твоих щёк и подставляю темечко для твоих тёплых бархатных поцелуев под шаркающий шелест прохладных капель. Дождь в наших краях это редкий посланец дикого и чарующего мира, а нам с тобой заказана обыденность... Потому мы и придумали эту «мокрую» игру — я, ты и дождь...

Нам нужно не солнце и голубое небо. Нам нужны потрясения природы. И вот мы снова бредём в этом дожде...

Я прижимаюсь к твоему плечу, но не хочу видеть твоё лицо. Я отвожу свои ресницы от глаз твоих. Иначе я просто взорвусь. Иначе я побегу туда, где покупают кольца...

В твои глаза бьёт дождь. Его капли соединяются с твоими слезами. Я мучаю тебя. Я притворяюсь, что не вижу того, где на твоих щеках текут ручейки слёз неба, а где прокладывают дорожки струйки слёз, спустившиеся из твоих голубых глаз.

Пора. Ветерок вот-вот улетит в дальние страны - послоняться, побаловаться, раздобреть.

Дождь уже взят в плен буйными потоками воздуха. Он пошёл от нас, сначала неспешно ступая, осматриваясь, этот мурлыкающий забияка-дождь, с грациозной вереницей капелек, важный, помпезный, который скоро перельётся в хлопья, застилающие, устилающие, опьянённые и опьяняющие.

Вздохнём и будем расходиться. Прости, я не прощаюсь. Я просто говорю тебе: «Милая, до нового дождя...»