01 - 07 июля 2009   № (25)1966
Издается с 1990 г.
Krelin-9.Rosvesty.Ru

Riga.Rosvesty.Ru

Kiev.Rosvesty.Ru

Baku.Rosvesty.Ru

Pmr.Rosvesty.Ru









Необходим оптимальный баланс аккумуляции доверия в системах социальных связей
Недавно в очередной раз в ряде средств массовой информации развернулись беспрецедентные критические атаки на правоохранительные органы Российской Федерации. В первую очередь это касается системы МВД, а поводом послужил расстрел майором милиции Евсюковым ни в чем не повинных людей. Случай трагический, не имеющий оправдания, но само по себе воздействие негативной информации о деятельности милиции на общественное сознание носило крайне деструктивный характер, переходящий разумные грани. И эта ситуация меня подвигла высказать точку зрения относительно феномена социальной критики институтов власти, его социально-психологического влияния на диалог власти и общества.

Несомненно, социальная критика - это важнейший механизм влияния на массовое сознание. В само понятие гражданского общества необходимым образом входит представление о возможности критического отношения к действующим политическим и социальным институтам. Однако всякая критика позитивна по своему содержанию лишь при условии, что ее мотивы выверены по шкале общественного блага. Именно в этом смысле нужно говорить о нелицеприятности критики: она означает не только то, что мы готовы говорить «обидные» вещи, невзирая на лица, но и то, что наши намерения свободны от клановой связанности.

Конечно, каждый человек, тем более - занимающий активную социальную позицию, входит в определенные социальные группы. Понятно, что его социальные симпатии неоднородны. Однако приверженность к своей социальной группе, готовность говорить от ее лица и защищать «честь мундира» - совсем не то же, что клановая зашоренность. Первое - это закономерное проявление общественного плюрализма, от которого никуда не деться в развитом гражданском обществе. Что же касается клановой слепоты, то тут мы имеем дело с отрицанием самой идеи гражданственности.

Групповой эгоизм нередко «втихую» склоняет к настаиванию на особых привилегиях для своего сообщества. Это уже не слишком хорошо, но, в общем, извинительно и не так опасно, поскольку может быть учтено в продуманной программе социального управления. В конце концов, чтобы интересы координировать и находить регистр общественного согласия, нужно, чтобы интересы были как-то проявлены. Что поделать, при этом возможны «перегибы»: интересы отдельных общественных групп – социальных слоев, профессиональных сообществ и т.д. - в глазах многих представителей этих групп иногда вырастают до не свойственного им размера. Если прибегнуть к терминологии фондового рынка, то бывает, что вся социальная группа, как консолидированное целое, начинает настаивать на цене своих акций, мало отвечающей их реальной рыночной стоимости. Потому-то и важна фигура оценщика...

Однако что ж, и с завышенной самооценкой люди живут, хотя и набивают себе шишки. Главное, чтобы она не приобрела параноидальной формы. Точно так же и групповые притязания порой становятся необоснованно велики. В речах групповых лидеров появляются тогда ноты чрезмерного самоуважения, оттеняемого настроением излишней критичности по отношению к деятельности других социальных групп и к социальному облику их наиболее видных представителей. Во многих случаях это неправомерное подчеркивание своей роли в жизни общества можно объяснить и даже понять, поскольку оно отчасти обусловлено какими-то общественными процессами, политическими и социальными метаморфозами. Бывают периоды ускоренного изменения важных параметров социальной жизни, когда не только отдельному человеку, но и целым социальным группам непросто определиться со своим местом в подвижной общественной среде. При этом для исправления допущенных в поиске ошибок и нахождения разумного способа соотнесения своих интересов с условиями жизни общества далеко не всегда необходима чужая указующая рука и внешняя направляющая воля. Вполне достаточно может оказаться внутренних сил и возможностей: собственного здравомыслия, чувства ответственности и какой-то особой проницательности, которую иначе не назовешь, как социальной тактичностью. Вот это чувство социального такта является, по-видимому, самым тонким из всех перечисленных полезных и важных качеств. В то же время оно и наиболее уязвимо и в непростых обстоятельствах отказывает раньше всего.

Утрата социального такта приводит к двум главным последствиям. Во-первых, пропадает представление об иерархии целей и ценностей. Между тем такое представление есть первейшее условие благоразумной социальной позиции и одновременно ее ключевой ориентир. Если для субъекта – индивидуального или группового – все социальные формы становятся равноценными, то от этого он не становится умнее или свободнее. Скорее, он теряет все основания действительной свободы, поскольку не имеет инструмента оценки, в его распоряжении более нет внутреннего стандарта, опираясь на который он мог бы справедливо оценивать те или иные общественные обстоятельства. В частности, это обнаруживается в неспособности правильно распределять свое уважение. Когда заявляют, что исходно уважают все и всех, не выделяя никого особым образом, то признаются в непонимании того, чем является уважение в своем существе.

С этим связана иная сторона социальной бестактности. Мы имеем в виду нежелание слушать других. Потеряв ценностный ориентир, субъект «отключается» от социального диалога, он лишь непрерывно «высказывается», причем тон его высказываний становится все более негативным. Дело обстоит так, как будто чьим-то предназначением оказывается постоянное обличение. Вместо установки на понимание и совместное решение социальных задач приходит желание первенствовать за счет указания на чужие недочеты и упование на собственную исключительность. Нежелание слушать незаметно оборачивается неспособностью учитывать чужое мнение, в результате – умеренный эгоизм перерастает в социальную слепоту.

И тут ситуация более не выглядит безобидной. В психопатологии «выключенность» индивида из всех значимых кругов общения часто рассматривается как клинически выраженный вариант отклонения от психологической и психической нормы. По отношению же к социальным группам следует помнить, что корпоративная солидарность и обусловленное ею аффективное чувство принадлежности к некоторому выделенному слою имеют определенные разумные границы, переступив которые социальная группа становится как бы слегка «не в себе». Конечно, мы не хотим сказать, что коллективный ум этой группы расстроен, и ее члены нуждаются в массовой госпитализации. Хотя по своим последствиям нарушения группового самосознания в чем-то сопоставимы с функциональными повреждениями индивидуальной психики. Эти, казалось бы, столь далекие явления совпадают по целому ряду формальных признаков: неадекватная самооценка, нацеленная, главным образом, на необоснованный рост притязаний, выпадение из социального диалога, а в результате – прогрессирующее забвение принципиальных норм социального взаимодействия вплоть до игнорирования норм человеческого общежития вообще, соблюдение которых обычно именуется порядочностью.

Как видим, то, что в психиатрии называют утратой критичности, имеет свою значимую параллель в области общественной жизни и в сфере политики. Групповой эгоизм сходным образом приводит к социальной дезориентации. В то же время нужно подчеркнуть, что клановая слепота не только ведет к социальному разобщению, к «потере напряжения» в сети общественного диалога. Этот социальный недуг подлежит также и однозначной моральной оценке. Глубоко поучительно, что «критические» выпады, на первый взгляд, вроде бы призванные привлечь внимание к каким-то общественным дефектам, а в действительности мотивированные почти болезненной формой групповой ограниченности, весьма часто не просто морально двусмысленны, но и запредельны в общекультурном плане. Отказ системы социальной тактичности приводит к моральной неразборчивости и потере культурного вкуса. Порой не знаешь, чему удивляться больше: социальному неразумию, политическому инфантилизму, моральной нечистоплотности или элементарной безвкусице, тому, что в позапрошлом столетии называлось «моветон».

Наблюдаемая в настоящий момент кампания критики, когда на прицел взяты органы правопорядка, является наглядным примером социальной бестактности, выдающей себя за общественное служение и озабоченность государственными интересами. Об этом свидетельствует преобладающий тон этой критики. Для того чтобы яснее представить себе, какой вид критического нападения нужно расценивать как деструктивную провокацию, попытаемся, напротив, определиться с качественным обликом позитивной критики.

Если мы скажем, что такая критика должна быть уважительной, то это не просто увещевание и призыв соблюдать приличия. На самом деле за этим указанием стоит напоминание о необходимости всегда и всюду сохранять себя вблизи от человеческой сущности. Способность выказывать уважение относится к числу родовых признаков человека. В проекции на социальную плоскость эта способность раскрывает себя как чувство меры во всех поступках, затрагивающих значимые социальные институты. Слово «мера» здесь следует понимать в своем исходном значении соразмерности, а не в смысле малости, робости и недоговоренности. Критика вполне может быть острой и оставаться при этом уважительной и конструктивной. А таковой она будет, если станет исходить из социального существа рассматриваемого вопроса, подчиняя себя ясному пониманию того, каков объективный социальный «вес» объекта критики, каковы его замысел и роль в общей системе общественного баланса.

Критика, имеющая клановую подоплеку, в принципе, не может отвечать этим условиям. Даже если она движима «праведным негодованием» и ссылается на реальные факты, групповая предрешенность мотивов сделает ее жало ядовитым. Ее интеллектуальный ресурс втиснут в прокрустово ложе клановых интересов. Поэтому критика перестает различать частное и общее, она «прикапывается» к отдельным, пусть и серьезным и требующим внимания, явлениям и проходит мимо существа дела.

Примером такой ущербной критики является та обструкция, какой в позднеперестроечную эпоху подверглась Советская армия. Следует признать, что именно она в значительной степени спровоцировала нарастание кризисных явлений в армейской среде. Критику мало заботило, что в эпоху политической дряблости армия оставалась одним из немногих значимых социальных институтов хотя бы потому, что в ней сохранялась живая нить исторического предания и реально действовал фактор кодекса офицерской чести – одного из наиболее характерных проявлений подлинно элитного сознания. Впрочем, понятно: бросившаяся по команде «фас!» и спешно формирующаяся новая «элита» на дух не переносила какие-либо настоящие формы элитной самоидентичности, всегда стоящие на воспитании, дисциплине, уважении к старшему и готовности к жертве.

Есть реальная опасность, что нынешнее масштабное «уязвление» органов правопорядка является артподготовкой системной атаки на еще один значимый социальный институт. Опасность тем более велика, что его цементирующая основа все-таки менее прочная, чем в случае армии. Критика неконструктивна потому, что она опять-таки не пытается сообразовываться с существом дела. Если бы это было не так, то критика, прежде всего, постаралась бы установить для себя, к чему призваны органы правопорядка, каково их социальное призвание и функциональное назначение в общественном организме. В таком случае критика должна ориентировать себя на проверку соответствия деятельности этих органов их назначению. Но такой логикой не может руководствоваться клановая критика. Ее цель – не понимание, а компрометация. Поставить всерьез вопрос о социальном назначении органов правопорядка неизбежно означает выказать им уважение, ведь мало кто решится публично заявить о ничтожности безопасности как социальной ценности. Поэтому она разом соскальзывает к отдельным событиям и фигурам, заботясь, прежде всего, о создании «темы», подходящей для газетных шапок и заманчивой для «кликания» в Интернете. Такая критика не может обратиться к неторопливому обсуждению вопросов структурного плана: согласованию организационного строения органов правопорядка с социальным их назначением или их месту в структурном соотношении различных политических и социальных институтов. Причина та же: такой речи пришлось бы соблюдать определенный тон, она была бы тактичной и уважительной. Да и к чему такие хлопоты, коль скоро цель – «сорвать банк» политического капитала?

Клановая критика по-своему «разумна», но на особый, неразумный, с точки зрения общественной целесообразности, лад. Ее know-how – «чем хуже, тем лучше». Дело в том, что в расстроенном социуме много легче устанавливается неформальное господство, быстрей и эффективней разыгрываются партии «теневого планирования». Клановой критике глубоко безразлична идея социального согласия, потому что ее «звезда» влечет ее к совершенно другим целям – параллельному управлению и социальной манипуляции.

И последнее. Всеобщий кризис, как становится все более очевидным, является не только экономическим. На поверхность вышли скрытые ранее глубокие социальные несообразности. Масштабному социальному недугу уже поставлен диагноз – функциональный сбой в системе социального доверия. Ступор кредитных рынков – лишь одно из его проявлений. И очень похоже, что исцелить экономику и финансовую сферу не удастся одними лишь экономическими и монетарными средствами. Их эффективность напрямую зависит от социального климата, который формируется в политическом действии. Критерием политической ответственности мы можем считать соответствие общественного поведения условию прирастания социального доверия. И в этом отношении несходство тех или иных видов критики разительно. Позитивная критика работает на аккумуляцию доверия в системах социальных связей. Клановая критика, напротив, ведет к истощению потенциала доверия. Таков ее главный плод.


Центральная редакция:
Адрес: Тел. +7 499 965-69-37, +7 919 773-61-46, Факс: +7 495 641-04-57
Электронная почта: rosvesty@yandex.ru
All rights reserved. «Российские Вести» 2002- ©